Мой сын – вор.

Люди считают, что некоторые пороки передаются по наследству, вот как сложение или черты лица.

Я подхожу к зеркалу, через силу поднимаю глаза – на меня смотрит темноволосая женщина невысокого роста. Блеклая кожа существа, привыкшего безвыходно жить между четырех стен. Высокий умный лоб – это в отца. Длинный горбатый нос с тонкими ноздрями. Говорят, признак породы. К старости этот признак, должно быть, вытянется в настоящий ведьмовский крюк. Еще и перелезет через губы, которые к тому времени совсем истончатся и высохнут – уже сейчас начали увядать, и бегущая от носа развилка морщин сделалась похожей на крутой мостик, перекинутый над обмельчавшим ручьем.

А может быть, это игра теней помножилась на похоронное настроение, и молодость еще не совсем ушла, только загодя начала прощаться?

Мне двадцать семь лет, а сыну -  одиннадцать, и он вор.

В последние дни Даннара часто сидела у окна, маскируя под живым интересом к уличной суете угрюмую и тягостную задумчивость. Беспощадный дневной свет вернее приходской книги сообщал любопытным, что эта невысокая, сухощавая женщина вот-вот перешагнет порог тридцатилетия, если уже не миновала его. Впрочем, недавнее горе не хуже всесильного времени могло обозначить у ее рта горькие складки и покрыть темноволосую голову едва заметной и невесомой, как траурный тюль, паутинкой ранней седины - неохотно отвечавшая на расспросы Даннара все же призналась, что ее одиннадцатилетний сын, карманник-скороспелка, ждет выкупа в городской тюрьме. И страшно кривились ее узкие, сухие губы, с отвращением и ненавистью произнося слово "вор"...

Она отнюдь не была красавицей, но ей досталось лицо из тех, которые трудно позабыть, однажды увидев: умный высокий лоб,  длинноватый нос с породистой горбинкой, внимательные прорези темных глаз и волевой подбородок, острый, как лезвие боевого топора. Это неправильное лицо быстро и с необычайной легкостью меняло выражения - будучи взволнованной, Даннара не умела или не хотела похоронить свои тревоги в саване фальшивого равнодушия.

Продольные впадинки около рта пока что были единственными признаками грядущего вскорости - а может, и лет через десять - увядания ее кожи; но она, матовая и блеклая, походила на чистый пергамент и была настолько тонкой, что синяя вязь жилок на висках Даннары казалась почти неприкрытой.

Несмотря на постоянную подавленность, женщина не забывала следить за собой: ее брови-ниточки всегда были безупречно ровными, прическа - тяжелый крученный узел - гладкой, волосок к волоску, а нехитрая одежда опрятной. Даннара носила обычную для горожанок тунику из тонкой серой шерсти, оставляющей на виду колени и полоску подола нижней льяной рубахи. Озябнув, куталась в узкую овчинную жилетку, сшитую мехом внутрь. Обувка - туго зашнурованные ботинки на толстой подошве - тоже была самой неприметной, зато наверняка удобной.

Оружия при ней не было видно, и немудрено: те же расспросы показали, что Даннара, дочь известного в определенных кругах мэтра Хорна, преподававшего в Университете инженерию, сроду не держала в руках ничего смертноноснее кухонного ножа - не считая, конечно хитроумных механизмов-ловушек...

Еще не осталось тайной, что Даннара относится к обществу рыцарей плаща и кинжала двойственным образом: она не скрывала ни интереса, с которым приглядывалась к каждому из подельников, ни своего отношения к жизни нарушителей закона. Не этого она хотела для своего сына. Вовсе не этого. А потому в ее взгляде, обращенным на новых знакомых, порой чудилось брезгливое отчуждение вместе со страстным, не находящим ответа вопросом - "что, ну что он в этом нашел?.."